15/03/2026
Это первая книга трилогии «Пройти под радугой».
Это книга о вас, - мои друзья-подруги.
http://flibusta.site/a/223065
Если есть обжиг взросления, то я его прошел, правда, изрядно поджарив пятки, но, когда хромаешь на оби ноги, это не заметно. Да, что там хромота, ‒ пусть даже душевная, по сравнению с небом над нами?
А на небе, как и всегда, плыли облака. Они проплывали надо мной, то быстро, то медленно, так само пролетали мои дни. Я делал то, что хотел делать, и был тем, кем хотел быть, и имел всё, что хотел иметь. Но, даже когда у меня ничего не получалось, и я делал не то, что хотел делать, и не имел то или кого, хотел бы иметь… ‒ у меня было всё в порядке. Я шагал по жизни в «башмаках подбитых ветром» и, если бы довелось, мог бы сказать о себе словами Бернса:
Растет камыш среди реки,
Он зелен, прям и тонок.
Я в жизни лучшие деньки
Провел среди девчонок.
Но былая веселость не вернулась ко мне, я не смог забыть свою любовь. Будто потерял руку, привыкнуть можно, ‒ забыть нельзя.
Забыть ли старую любовь
И не грустить о ней?
Забыть ли старую любовь
И дружбу прежних дней?
За дружбу старую – до дна!
За счастье прежних дней!
С тобой мы выпьем, старина
За счастье прежних дней.
* * *
– Кто ж с таким фэйсом употребляет водку?
Неожиданно обратился ко мне в буфете поезда «Запорожье – Херсон» один пассажир. Заговорил он со мной, безо всяких к тому побуждений с моей стороны. То был ничем не примечательный старик. Безжалостное время и крепкие напитки изрядно потрепали его. В его помятом жизнью лице, все было до заурядности обыкновенно, как в потрепанной рублевой банкноте: небритый, с сизым носом и мешками под глазами.
Тем поразительнее были его на редкость живые глаза. Выдержать его пронзительно острый взгляд было так же непросто, как смотреть в нацеленное в глаза острие шила. Таким, неотступно твердым взглядом зрачки в зрачки, оценивают незнакомого человека тертые зэка. Я сразу понял, такого не проведешь. Но, зачем мне кого-то проводить? И, отвернувшись, я стал смотреть в окно, прислушиваясь, как подействует выпитое.
Машинист черт-те куда спешил. С какой стати и, куда? С колеи не свернешь, все прибито до скончания века. Кто сам себя загнал в колею, ‒ своей судьбе не хозяин. Ничего подобного, я никуда себя не загонял! Впрочем, в этом что-то есть, но поезд разогнался так, что спрыгивать поздно, я сам для себя решил стать врачом, буду приносить реальную пользу. И, против кого поднимать восстание, когда все «за»? Слепым не нужен свет, вокруг одни слепоглухонемые.
А ветряные мельницы пусть подождут очередного рыцаря печального образа. И хватит об этом, а то я, как будто перед кем-то оправдываюсь, словно не уверен в своей правоте. Да и кто знает, что в этой жизни важно, а что, нет? Живи, как живется, и вся тебе жизненная философия. Я вроде, молодой, а хлебнул сполна, хватит на троих. И… ‒ что́ с того? Ничего, если не считать, что я перестал мечтать.
Поезд увозил меня все дальше от Запорожья, где я оставил часть себя. Вагон кидало из стороны в сторону, как лодку по волнам, его разболтанные потроха устрашающе лязгали. Со всех щелей дуло. Буфетчица, в боевой раскраске и в черных матерчатых перчатках с отрезанными по конечные фаланги пальцами, с виртуозностью наперсточника орудовала тремя уцелевшими стаканами. Их остро сколотые края навели на мысль о Гуинплене. Что ж, в очередной раз подбросим монету. Учитывая то, как сегодня штормит, в случае проигрыша, сейчас появится еще один Человек, который смеется.
Не смешно. Чепуха! Это только кажется, что не смешно, у жизни тяжелый кулак, а случай тот еще шутник. Тонко и жалобно дребезжала какая-то вагонная железяка, будто жаловалась на жизнь. Было холодно. Я никак не мог согреться.
– Ну, что ты вылупился в окно? Вопрос по существу! – его глаза еще пристальней уставились на меня из своих мешков.
Пьяницам свойственна эта, граничащая с хамством, простота. Посмотрев на него, я молча разглядывал кровавую паутину капилляров в его невыносимо сухих глазах. Уяснив, что я смотрю на него в оба глаза и стойко держу его взгляд, он снял свой вопрос.
– Хорош, переморгали. Вопросов больше нет, – выключил свою угадайку он, и тут же спросил снова, – А может, тебя кто обидел?
Подавшись ко мне, он жадно вслушивался в то, что я отвечу, нацелив на меня свои меткие зрачки. Вслушивался, но ничего не услышал, потому что я ничего не сказал. Зачем? И, кому?.. Не дождавшись ответа, он сам себе ответил:
‒ И так видно, что, да.
Он снова стал вглядываться мне в глаза напряженно проникновенным взглядом. В его взгляде не было наглости, но не было и застенчивости, он глядел на меня без любопытства, но и без равнодушия. В его глазах не было и тени доброжелательства, то был жуткий в своей отрешенности, всезнающий взгляд. У меня появилось ощущение, что он смотрит вглубь меня, словно увидел там то, чего не дано увидеть мне самому.
Ну, и, что́?! Возможно, он кем-то и был, когда-то, но для меня он не представлял интереса: антураж текущего момента, часть вагонного декора, не более. И я перестал обращать на него внимание.
А поезд мчался ночными просторами, громыхая на стыках рельсов. Я смотрел в слепое темное окно, за которым не было ничего, кроме мглы. Изредка в сиянии своих прожекторов с гудками и уханьем проносились встречные составы и пропадали в черной дыре ночи. От резких толчков время от времени открывалась тяжелая, окованная железом зеленая дверь и грохот, холод и вонь мазута усиливались, но они перестали меня раздражать. Очертания окружающих предметов сделались менее резкими, будто бы сгладились углы, сердце стало биться ровнее и ко мне, как и в былые времена, пришло волнующее ощущение дороги.
Но, нынче, не прежде и, ни к чему сравнивать. Я, наконец, согрелся, и на минуту даже забыл, в какую сторону еду. Хотя, если ты откуда-то выезжаешь, то обязательно куда-то приезжаешь. Так уж заведено, и водка тут ни причем. Но дорога, порой бывает важнее пункта прибытия, а человек, которого на ней повстречал, остается в памяти вечным твоим спутником. В этом наше счастье, а иногда беда.
– Запомни, сынок, злопамятство себе дороже, ‒ он задумчиво поскреб серебро щетины на подбородке. Вдруг взгляд его странно изменился, устремившись на что-то, увиденное им в мире страстей, что жил в нем.
‒ Нельзя никому изменять, никогда… Ни в чем, особенно, себе, ‒ медленно, едва ли ни по складам, проговорил он. ‒ Но, у человека есть потребность прощать. Не прощая, ты становишься несвободным, ‒ закончил он с изумлением, всматриваясь в то, что увидел. Что он там видел: себя, меня?
Поезд рвануло на стрелке. На узкой стойке у окна, как знак свыше, подпрыгнули наши стаканы. Лицо его преобразилось, помрачнело. Кто-то невидимый прибавил яркость освещения в вагоне, и в безжалостном свете люминесцентных ламп обозначилась каждая из его морщин, превратив его лицо в маску горя и печали.
‒ Учись забывать обиды, – сказал, как гвоздь вбил он. ‒ Иначе твоя жизнь… ‒ ты ее профукаешь.
Слова его были верны́, но не сразу в меня поместились. Да и кто из нас слушает мудрые советы.
