08/09/2026
У девочек, которые родились в 80-е и 90-е, большая судьба. И знаете почему?
У нас перед глазами не было образов женщины, которая просто живёт свою жизнь с удовольствием, не выживает, не тянет всё на себе, не откладывает себя куда-то в бабушкин комод, а просто живёт.
Мы такие образы ловили где придётся.
Я помню, как ребёнком смотрела «Один дома» и разглядывала маму Кевина, их огромный дом, лестницу, ёлку, её одежду, и всё это казалось чем-то из другой реальности, декорацией, на которую смотришь с детским вопросом: неужели люди там в Америке правда так живут?
В журналах Burda были ещё какие-то женщины, дома, машины, одежда, но всё это тоже существовало будто за стеклом, и невозможно было представить, что эта жизнь вообще может иметь отношение к тебе.
Мне было восемнадцать, когда один парень сказал, что я похожа на Дженнифер Лопес, и в тот момент эта чужая картинка которую я подсматривала всю жизнь тайком впервые перестала быть каким-то совершенно нелепым образом, и стала в меня проникать, стала меня менять.
Тогда моя мама была в реанимации после инсульта. Для меня мама, которая к сорока похоронила дочь, и бабушка, которая к этому возрасту уже похоронила мужа, были теми линзами, через которые я смотрела на свое будущее, и вдруг на секунду появилась другая линия, невозможная, чужеродная, почти смешная.
Эта фраза парня проникла в меня как самый живучий инопланетный вирус и начала своё размножение. Помню тогда в голове восемнадцатилетней девочки появилась картинка, которой раньше просто неоткуда было взяться: что можно быть взрослой женщиной и при этом иметь молодое тело, светящиеся глаза, красивую одежду, деньги, реализацию, что рядом может быть молодой муж или любовник, что можно нравиться мужчинам, нравиться себе, танцевать, путешествовать, начинать что-то и после сорока не превращаться только в чью-то маму, жену, бабушку и швабру и духовку.
Нас родило поколение мам, рождённых в 50-е и 60-е, их растили женщины, чья жизнь была слишком близко к войне, голоду, репрессиям, страху сказать лишнее слово, тяжёлому послевоенному быту и мужчинам, которые возвращались с войны, если возвращались вообще.
Мы и наши дети сейчас знаем модные слова ПТСР, травма, депрессия. Отцы наших мама просыпались ночью в холодном поту, могли пить, молчать или становиться жестокими, потому что во сне к ним снова приходили убитые на поле боя товарищи, кровь, оторванные руки и всё то, что невозможно было оставить там, на войне, а рядом с ним была наша бабушка, которая утром вставала, готовила из того, что было, шла на тяжёлую работу, рожала, хоронила, стояла в очередях, экономила каждую копейку и собирала жизнь из доступного ей.
Её дочь смотрела на неё и училась быть женщиной, а потом эта дочь стала нашей мамой.
Мы выросли внутри очень узнаваемого женского наследства - стыда за свои желания, вины за то, что мы вообще есть и что-то хотим, потому что и на это ничего у родителей нет денег, очень ограниченного права на удовольствие, тело, с**с, деньги и собственную жизнь, и самым тяжёлым, что мы оттуда взяли, стало ощущение бетонного предела: вот так живут женщины нашей семьи, вот так выглядят в этом возрасте, вот столько им можно любви и жизни, вот такие мужчины им доступны, вот столько денег у них может быть, вот здесь уже поздно, а после детей уже не до себя.
И в какой-то момент каждой из нас если мы хотим выйти за этот предел приходится попрощаться с судьбой мамы и с этими знакомыми до боли родными образами женщины, не с мамой и не с любовью к ней, а именно с её пределом, с той точкой, до которой она смогла дойти, с тем количеством жизни, которое смогла себе позволить, с тем, что для неё было возможно и невозможно.
Я по своему опыту знаю, насколько это болезненное место, потому что туда очень легко возвращаться под видом любви, жалости, попыток понимания почему она такая холодная и бесконечных проработок, всё ещё смотреть туда, объяснять их жизнь, мысленно спорить, спасать, доказывать, что можно было иначе, и бесконечно прорабатывать судьбу мамы - это тоже способ всё ещё не уйти дальше неё.
Потому что уходить - это болезненное действие, которое поднимает кучу стыда и вины, которое ты совершаешь каждый день в пользу своей жизни.
Это когда ты выбираешь мужчину не по принципу «главное, чтобы не пил и не бил», а спрашиваешь себя, хорошо ли тебе рядом с ним, хочется ли тебе этой жизни, достаточно ли в ней любви, с**са, поддержки, денег и движения.
Это когда ты не остаёшься на работе только потому, что там стабильно и «за такое раньше держались», а разрешаешь себе хотеть больше, или в сорок с лишним не надеваешь на себя возраст мамы и не начинаешь заранее прощаться с красивым телом, желанием и красотой только потому, что «45 баба ягодка ».
И самое трудное здесь это дисциплинировать себя не оглянуться назад внутренним взглядом в ожидании маминого одобрения: что бы сказала мама, как бы она на это посмотрела, не слишком ли я, не слишком ли далеко ушла, не стала ли какой-то неправильной женщиной.
Здесь мы особенно уязвимы, и я это очень хорошо знаю по себе.
Потому что принадлежать своим через боль мы умеем очень хорошо, мы знаем, как быть похожими в усталости, тревоге, тяжёлых отношениях, нехватке, в привычке тащить и потерпеть ещё немного, а вот как принадлежать своим в счастье, оставаясь дочерью своей матери и при этом жить богаче неё, любить бабушку и не повторять её брак, быть частью своего рода и иметь тело, которое нравится тебе в сорок четыре, иметь больше денег, удовольствия и свободы и не чувствовать, что ты каким-то образом вышла из «наших, которые в булочную на такси не ездят», - вот этому нас никто не учил.
Поэтому женщина, которая уже давно могла бы жить иначе, внутри всё ещё сверяется с той жизнью, которую видела дома, и тогда новая жизнь строится по принципу: шаг вперёд - внутренний взгляд назад, можно ли мне, не слишком ли далеко, а я всё ещё своя, и два шага назад.
Мама, бабушка, прабабушка они прожили своё время, свои обстоятельства, свой объём возможного, а нам, рожденным в 80-90е досталось другое, и если у меня есть возможность сделать свою жизнь шире, чем была у моей мамы, значит, я могу этой возможностью воспользоваться, не возвращая себя обратно в знакомые границы вечного дефицита только потому, что там безопаснее принадлежать.
Наверное, поэтому та фраза про Дженнифер Лопес и прожила во мне столько лет, став чем-то вроде компаса. Джерифер сама того не ведая всё это время показывала мне горизонт дальше того, который я знала дома.
Сейчас Дженнифер 57, и я всё ещё иногда смотрю на неё в соцсетях, она выходит замуж, разводится, и честно восхищаюсь, только уже не как восемнадцатилетняя девочка, которой нужно было доказательство, что так можно, а как женщина, которой сорок четыре и которая видит впереди ещё 10-15 лет, в которых всё ещё может быть красивое тело, влюблённость, желание, яркая жизнь, неожиданные повороты, и возраст вовсе не обязан становиться поводом стереть себя.
И, возможно, кому-то из вас прямо сейчас тоже нужна такая женщина, не кумир и не образец, которому нужно соответствовать, а просто женщина старше вас на десять-пятнадцать лет, на которую вы посмотрите и вдруг увидите не её жизнь, а ветку реальности продолжения своей.
И хотя бы на секунду разрешите себе подумать:
«Вау. Туда тоже можно».
Кто эта женщина для вас?
©️ Ольга Шакура
